Дырка в моей голове

url

В середине сентября, когда московское небо превратилось в нескончаемое серое дерьмо, у меня испортилось настроение. Примерно тогда же начала побаливать голова. Списывая свое состояние на атмосферное давление и самый дурацкий климат в мире, я хавал обезболивающие и старался не жаловаться. Москва с ее циклонами, антициклонами и скачками температуры в 30-40 градусов по Цельсию в течение 24 часов все ж не лучшее место для жизни.

К ноябрю боли усилились и участились. Но я не обращал внимания, не было времени.

Забеспокоился я в начале декабря, когда впервые ощутил пошатывание. Это когда стараешься идти ровно, но ничего не можешь с собой поделать, и тебя кидает из стороны в сторону. Голова не кружится, здесь все в порядке. Просто не особо, видимо, контролируешь собственные ноги. Переходы по Краснохолмскому мосту от Таганки в сторону Павелецкой в непривычных условиях стали адом. Боялся перемахнуть через ограждение и улететь в Москву реку или попросту выпасть на проезжую часть.

Конечно, все это время, еще с участившихся головных болей, я ходил по врачам. Был у троих и все трое ставили остеохондроз. Сначала лечили процедурами, потом лекарствами, Бетасерком и еще какой-то дрянью. От «колес» стало только хуже, поэтому — визит к третьему врачу и снова процедуры. Лечили меня все на автомате, по привычке. Диагноз ставили чуть ли не с моих слов: «А, так вам остеохондроз уже лечили? Ну давайте продолжим!» Не напрягались, короче. Такая у нас платная медицина. Добровольное медицинское страхование. МЕДСИ.

А потом случилось чудо. На одной из процедур мне стало дурно и я выложил свой скромный завтрак прямо в кабинете. В раковину, но все равно жутко неудобно было. За это я познакомился с четвертым неврологом, которая, наконец, отказалась ставить остеохондроз.

Почти неделю она уговаривала меня лечь в больницу на дообследование. Уверяла, что мне вовсе не лучше. Даже несмотря на то, что я чуть взбодрился. Есть такая штука у пациентов оказывается — мнимое улучшение состояния перед угрозой отлучения от привычной жизни или операции. Короче, сдался я на третий визит к ней, когда своей шкурой чуял, как все херово.

Сев в каталку скорой, я ощутил, насколько в действительности болен. Наверное, опять какой-то психологический трюк, но тогда мне стало по-настоящему страшно. Не за себя, нет. Скорее за близких и родных.

Потом была холодная бело-красная «карета», где мне, кажется, стало только хуже. Затем — ответы на вопросы в приемном отделении, минус почти вся одежда и все личные вещи прямо на входе в корпус, подписание каких-то бумажек. Честно, я подписал бы уже что угодно тогда. И МРТ «у вас все чуть-чуть хуже, чем мы полагали». А дальше — длинная речь про небольшую опухоль с кистозным образованием, которые усиленно производят какую-то жидкость и мешают ее оттоку из мозга. От этого боли, расстройство вестибулярного аппарата и разве что не помешательство.

Чем дольше мне ставили неправильный диагноз, тем больше жидкости скапливалось где-то в моей голове, тем большее давление испытывал мозг и тем хуже я себя чувствовал. Как позже сказал оперировавший нейрохирург — редкая штука, всего четвертый случай в больнице Бурназяна, куда меня привезла добрая скорая.

Опухоль не опухоль, какая-то трудно диагностируемая аномалия, которая просто есть у некоторых людей с рождения. В 90% случаев доброкачественная, но все равно бомба замедленного действия, выстреливающая в возрасте от 30 до 60 лет. Кому-то при этом везет, она оказывается в затылке. Как у меня. Другим не очень. Тем, у кого эта штука растет в лобной части. Они после операции забывают чувства к бывшим им близким людям. Я помню.

Вечером перед операцией я был брит. Чувствовал себя в эти минуты воином, уходящим с рассветом на битву. До операции ничего такого не говорили, но потом неоднократно повторяли, как мне повезло, что вернулся с нее. Да я в общем не против. У меня уже только одна надежда была — проснуться.

Как заснул, я так и не понял. В кино показывают, что анастезиолог просит человека на столе «посчитать от двадцати до нуля», а у меня этого не было. Я просто вырубился. И тут же проснулся от невыносимого желания дышать.

Никаких снов или даже намека на них. Под общей анестезией просто засыпаешь, а потом просыпаешься в реанимации с толстой трубкой в горле. Ты ее уже чуть-чуть выдавил из себя, она встала неровно и мешает дышать. Говорят, лучше не дергаться, но когда ты задыхаешься, становится совсем не до выполнения чьих-то советов. Пытаешься дотянуться до трубки рукой, но понимаешь, что обе руки привязаны к кровати. Это у врачей такое правило — послеоперационных пациентов к кроватям привязывать, чтобы не начудили ничего. После общей анестезии просыпаются по-разному, могут и навредить себе.

Мне повезло — кто-то из врачей вовремя заметил, что я дергаюсь, пытаясь все же дотянуться до трубки, и помог. В палате была толпа народа, откачивали деда, у которого только-только случился приступ и он перенес клиническую смерть. С того света вытащили. Это я уже потом понял, из разговоров.

Через день меня перевели из реанимации обратно в общую палату. А еще через пару дней я начал ходить. С поддержкой, по чуть-чуть, но все же это было очень приятно и интересно. Мне нравилось поправляться. 25 декабря я будто заново родился и стал заново узнавать этот мир.

Пускай для кого-то эти слова звучат слишком высоко, пусть кто-то не поверит, но это так. И за новую свою жизнь, за будущее своей семьи я благодарен всем, кто поспешил на помощь перед операцией, тем кто ждал пять часов, пока я лежал на столе. И, конечно, всем, кто так или иначе волновался и желал мне добра — спасибо. Все хорошо.